Зимний друг в Михайловском
«Сегодня я поутру дома
И жду тебя, любезный мой.
Приди ко мне на рюмку рома,
Приди — тряхнём мы стариной», —
Писал поэт из южной ссылки
В письме кому-то из друзей —
Из головы, как из копилки,
Он выбирал картины дней.
Теперь в Михайловской печали,
Вдали от света и балов
Поэта музы увенчали —
Подняли гений средь умов.
Без долгих мыслей добрый Пущин
Решил устроить свой визит —
В словах и мыслях не распущен,
И в нём надменность не сквозит!
Когда же был проездом в Пскове,
Купил шампанского Клико
Аж три бутылки, наготове,
И на санях пошёл легко.
Ворвался с маху он в ворота,
И чуть не выпал из саней
Противник царского оплота
И самый первый из друзей.
Вот, выйдя скоро без запашки,
Увидел друга на крыльце —
Тот босиком в одной рубашке
Стоял с улыбкой на лице.
Стоял с поднятыми руками
Среди растроганной зимы —
Не примирился он с врагами
Ни на лице, ни со спины.
И Пущин бросился навстречу,
Страшась же друга застудить.
Увидит ли ещё предтечу,
Кто может скипетр судить?
В заиндевевшей напрочь шубе,
В такой же шапке на боку,
Когда катился час на убыль,
Махнул к поэту на скаку
И быстро сгрёб его охапкой —
С собою в комнату увлёк
И любовался тихой сапой.
В печи раздули уголёк,
Расцеловались, друг на друга
Воззрились, будто в первый раз, —
Не разлучит опалы вьюга,
Не замутит разлука глаз...
Арина вскоре прибежала,
Застав в объятиях двоих, —
Та мудрым сердцем понимала:
Поэту быть среди своих!
Она, как мать, обняла гостя,
А тот едва не задушил —
Сам, не считаясь за прохвоста,
Не знал добрей её души.
Друзья, отпив горячий кофе,
Уселись с трубками за стол,
Пошла беседа — в каждом слове
Для них открылся светлый дол.
Они смеялись, веселились,
Травили байку, анекдот —
Как дети малые, резвились:
Доволен этот был и тот.
Вот Пущин вдумчиво промолвил,
Что знает Пушкина народ
И благодарно приготовил
Своей любви заветный плод;
Что имя сделалось народным —
Поэта знают все вокруг;
Что скоро станет тот свободным
Среди друзей, объятий рук.
Пройдёт унылое изгнанье,
Вернётся Пушкин в Петербург —
К нему придут иные знанья
В кругу испытанных подруг.
Его подруги — это музы,
Где увенчав талант венцом,
Они продлят с поэтом узы,
Склонив главу пред мудрецом.
«Как ныне в Северной Пальмире?
И как лицейские друзья? —
Спросил поэт. — Как нынче в мире?
Теперь в Михайловском нельзя
Своё перо держать в пенале.
Четыре месяца прошло,
Как дух едва не распинали, —
Над добротой глумится зло.
Теперь я каждый день усердно
Тружусь и с музою в ладу
Справляю срок, служа ей верно;
Моя печаль горит в аду!»
Услышав речь сию, нахмурил
Нежданный гость высокий лоб.
Что скажет он, предвестник бури?
Упрятать истину в салоп?!
«Молчать не стану, друг любезный,
Без дел в столице не сидим —
Любой из нас в делах полезный, —
В союзе тайном состоим.
Устали мы, мой друг, от рабства —
Должна Россия встать с колен,
И ради будущего братства
Мы обрекли себя на плен,
Идя к единственной идее, —
Народу вскоре вольность дать,
Чтоб впредь не смели лиходеи
Народный дух в грязи топтать!»
Он замолчал. Друзья вздохнули.
Поэта гость расцеловал.
Минуты крыльями взмахнули,
И дух борьбы к друзьям воззвал.
Возникла светлая надежда
На сердце каждого из них,
Пройдут года, сойдёт невежда —
Оставит трон, сгорит в огне.
В огне народного волненья,
Из пепла дней взойдёт страна,
Как плод гражданского боренья,
И люди вспомнят имена
Отдавших жизни за свободу,
Придя почтить геройский прах:
Не жили те царям в угоду,
И был борцам неведом страх.
Мгновеньям праздным потакая,
Обед уж скоро подошёл,
И пробка хлопнула, другая —
На сердце стало хорошо.
Друзья тотчас подняли тосты
За свет отчизны и Лицей.
Душой открыты и не постны
Подняли тосты за друзей —
Кого уж нет, и кто далече,
На рудниках и в кандалах.
И, наконец, без долгой речи,
Как зачинатели в делах,
За Революцию сказали
Последний тост мои друзья,
Блаженство духа испытали.
(Сейчас того понять нельзя...)
Бокалом няню угостили
И завершили свой обед —
Поговорить не упустили,
О чём гудит культурный свет.
«Гремит сегодня Грибоедов.
Прочти вот «Горе от ума» —
Здесь голова семи советов,
Рука умелая видна!» —
Промолвил Пущин и поэту
Отдал комедии листы,
А тот, свечой прибавив свету,
Листы духовной чистоты
На руки принял осторожно,
Страницы бегло просмотрел.
Тот пишет ровно, непреложно.
Как Грибоедов преуспел!
И Пушкин стал читать новинку,
Отметив сразу чистый слог
(«И подложил наш тёзка свинку —
Заговорил, как новый бог!»).
«Нельзя скрывать, стихи прекрасны,
И часть — в пословицу войдёт, —
Заметил Пушкин. — Автор ясный,
Но Петербург его не ждёт...»
Вот дверь тихонько отворилась,
И появился рыжий поп,
Натура Пушкина смутилась,
Склоняя рифму «рыжий лоб».
Как полицейский, так духовный
Предписан властью был надзор
За резкий ум его греховный
И за безверия позор.
Так по предписанной причине
Игумен часто заходил,
Неся любезность на личине
И за спиной — надёжный тыл.
Тут спешно рукопись убрали,
Открыв затем духовный том:
«Минеи мы...» — друзья соврали,
А поп: «Да славен этот дом!»
Хотя видна на нём сутана,
В себя возлил хороший ром,
Добавил чаю два стакана,
Сказал: «Merci!» — и вышел вон.
И снова рукопись достали,
Её продолжили читать —
Слова уверенность давали:
Талант и в ссылке не унять!
Но вскоре Пушкин извинился
И, вынув чёрную тетрадь,
Лицом немного изменился
При виде счастья и утрат —
Пред ним ключом забили строки,
Его цыганы встали в ряд,
Им не грозят забвенья сроки,
Чему поэт безмерно рад.
Когда читать ещё приснится?
Поэт стоял к столу спиной:
В одной руке держал страницы,
Жестикулировал другой,
А позади сидела няня —
Связать носки господь ей дал.
Поэт читал наброски плана,
А Пущин в кресле наблюдал.
Так ногу на ногу закинув,
Сложивши руки на ноге,
Сидел, как царь, свой трон придвинув,
С улыбкой светлой на лице.
Сидел лицом к лицу поэта
И не сводил открытых глаз —
В словах он видел много света,
А в свете слышал чудный глас.
Но другу, Пушкину всё мало
(В своей берлоге захирел —
Коль нет общенья, не до сала) —
Поднялся духом наш пострел.
Ковчег цыган обосновался
На время чтенья средь друзей —
Поэт изрядно постарался...
Не вышел ль табор, как музей?
Но нет, напрасны эти страхи —
Его поэма обрела
Живую плоть. Без всякой драки
Пронзает душу, как стрела.
И Пущин был весьма доволен:
Ему явилось наяву,
Поэт собой гордиться волен,
Презрев гоненья и молву...
...И друг увидел мыслей бег
Между реальностью и снами,
«Как вольность, весел был ночлег
И мирный сон под небесами»
Цыган, что шумною толпой
По Бессарабии кочуют,
А в этом мире под луной
Талант противники не чуют.
Старик, Алеко и Земфира
Вдруг воплотились средь ночи,
Как будто вышли из эфира.
Читай же, Пушкин, не молчи!
И тот читал всё вдохновенно,
Не замечая бег часов,
А Пущин видел откровенно
Картины яви, а не снов.
Старик пред углями сидел,
Согретый их последним жаром —
Живой фантазии удел,
Что назовёшь лишь божьим даром?!
Старик к печи клонился ближе
И что-то тихо говорил,
И Пущин видел, отблеск лижет
Разлёт бровей — могучих крыл.
«Средь нас вольнее птицы младость;
Кто в силах удержать любовь?
Чредою всем даётся радость:
Что было, то не будет вновь!»
Сказал старик и оглянулся,
Увидел в комнате двоих,
Затем глазами улыбнулся,
Признав в товарищах своих.
«Друзья, пора к свободной доле —
Душе велит небесный глас!» —
Сказал, исчез и не был боле;
Огонь спасительный угас.
Никто из слуг в округе тёмной
Огонь в печи не разложил.
«Никто под крышею подъёмной
До утра сном не опочил...»
За стариком ушли цыгане,
Растаял табор, как туман...
Повисли мысли на аркане
Чувств. Вдохновляющий обман?
Но Пушкин скоро взял другое,
С минуту молча постоял
И на лице явил такое,
Что страх сидевшего объял.
Читал же Пушкин, не скрывая
Своей тревоги и суда,
Когда творил, перо макая
В чернила мысли и труда...
«Москва пуста, за патриархом
К монастырю пошёл народ...
Весь город видел злодеянье,
Все горожане, как один:
«На трон взойдёт детоубийца?» —
Вверяли Богу свой вопрос.
«Не даст, конечно, кровь младенца
Взойти Борису на престол?» —
Предположил тут Воротынский,
Собрав всю бороду в кулак.
«Перешагнёт; не так-то робок!
Какая честь для всей Руси...» —
Промолвил Шуйский о Борисе, —
Возьмёт венец без сожаленья...»
... Тут ночь тихонько постучала
В свечах горящее окно,
И няня ужином встречала,
Подав последнее вино...
Подкрался тихо час разлуки,
Вошло уныние в сердца
И преломило стрелы, луки
Пред неизбежностью конца.
И третья пробка от бутылки
Не отвлекла друзей хлопком —
Рукой огладив лбы, затылки,
Сидели тихо за столом.
От сердца к сердцу и обратно,
Тревожа дух, волнуя ум
Теперь бы жить им многократно
И быть властителями дум.
Пока ж народ большой России,
Кто не охвачен суетой,
Внимает новый глас Мессии,
Что под Михайловской звездой.
Друзья обнялись при надежде
Ещё увидеться в Москве,
Но дух сомнений, как и прежде,
Кружил, как ворон, в голове.
Предались горестно смятенью:
Как всем дожить до лучших дней?
Сошли часы незримой тенью,
Ямщик заправил лошадей
И к поздней ночи подал сани
Почти у самого крыльца —
Друзья без слов открыли сами,
Слетела встреча, как пыльца.
Часы три ночи уж пробили,
Поднялись грустные друзья,
Бокал оставшийся допили —
Нельзя оставить сей изъян.
Допив на вечную разлуку,
Гость в сани с шубой убежал,
Поэт над миром поднял руку —
Со свечкой друга провожал.
Стоял печально гений слова
Легко одетый на крыльце:
«Ну, вот и всё — один я снова...» —
Читались мысли на лице.
Затворы щёлкнули стальные,
Закрыв лавровые венцы,
Рванули кони, как шальные,
И загремели бубенцы.
«Прощай же, друг! —
воскликнул Пушкин. —
И пусть тебя хранит звезда!
Так выпьем ночь! — подайте кружки,
Пусть станет быстрою езда!
Забытый кров, шалаш опальный
Ты вдруг отрадой оживил,
Мой день изгнанья, день печальный,
Как друг любимый, разделил.
За нашу встречу и беседы —
За всё тебя благодарю,
Пусть наши мысли-непоседы
Пошлют счастливую зарю;
Она печали наши сложит,
Умножив силы, чтобы жить,
И до кончины нам поможет
Любить страну и ей служить!»
Под ношей чувств замёрзший Пушкин
Вошёл изгнанником под кров.
Ну, вот и всё... Уехал Пущин.
А он? Сойдёт в могильный ров...
Гонимый властною толпою
В сосредоточие горнил,
Наедине с самим собою
Поэт в тоске заговорил:
«Вот друг уехал, я вернулся
В уже простывшую избу,
От мыслей горестных встряхнулся,
Стремясь прозреть свою судьбу.
Уж сколько мне теперь осталось:
Один лишь год или, может, пять?
Как бог подаст! На эту малость
В душе не стану я роптать.
Моя судьба ум не волнует —
Давно я бросил жребий свой:
Что быть должно, пусть не минует:
Клянусь раздробленной ногой!
Тревожит будущность России,
Я — сын её и гражданин!
О, если бы меня спросили,
Ведь крой страны — не крой штанин?!
Восстали призраки Парижа —
Марат, Дантон и Робеспьер.
Ужель у нас найдётся ниша
Для обезглавленных премьер?
Начнём искать врагов народа,
Писать проскрипции на всех?
Увы, друзья, молчит здесь ода,
И поэтический мой цех...
Везде поставим гильотины
И власть устроим на костях?
Так станем лучше ли скотины
Мы на государственных постах?!
Ведь революция-девица
Приходит в дом не из гостей —
Она готова, словно львица,
Пожрать сама своих детей?!
Как оправдать мне среди прочих
Тот термидор кровавых драк?
Народ безмолвствует средь ночи...
Я только слышу вой собак...»
Душанбе, 03-05.11. 2011 — 10-28..09. 2015
© Андрей Сметанкин, Дом Поэта, 11.03.2026
Свидетельство о публикации: E-EO № 181205959
Нравится | 0
Cупер | 0
Шедевр | 0
