Отель "Моррисон"
(Из записок медсестры)
Если ваши родственники или друзья захотят посетить Сиэтл, не пытайтесь зарезервировать им комнаты в «Моррисоне». Вы не найдёте это название в списках лучших отелей Сиэтла, несмотря на благоприятное расположение в самом центре города. Этот отель служит приютом для самых несчастных, беспризорных и обездоленных. Чтобы получить там комнату, надо сначала потерять всё — не только имеющее отношение к вещественной жизни, но и себя.
Гости приходят туда практически голыми, с истощёнными и измученными телами, завёрнутыми в куски рванины, с потухшими глазами. Как потерянные души в чистилище Данте, стоят они покорно в очереди за тарелкой супа.
По иронии судьбы, на момент его основания в 1908 году это здание было предназначено для самых удачливых и богатых — для тех, кому удалось вернуться живыми, пережив Gold Rush, Золотую лихорадку, которая, хотя и не поражала жизненно важных органов, но убивала людей не меньше, чем жёлтая.
С карманами и баулами, набитыми золотыми болванками, эти счастливчики отдыхали на мягких диванах, пили чай из английского фарфора ну и, конечно, кое-что покрепче… Это был рай — наконец-то достигнутый, доступный, заработанный тяжкими страданиями и, как счастливчикам верилось, выданный им заслуженно, по справедливости.
«Моррисон» может служить декорацией для сиквела «Сияния» (Shining), поставленного по Стивену Кингу. В этих интерьерах прекрасно снимется продолжение фильма «Отель „Миллион долларов“» (The Million Dollar Hotel) Вима Вендерса, да и любой другой круто сплетённый сюжет в стиле whodunnit. А я бы сняла здесь «На дне» Горького — в американской версии, конечно. А что? Драйзер не стесняясь переписывал Стендаля на американский лад. А чем я хуже? Все персонажи налицо, готовенькие. Прямо с них и пиши adaptation.
Вот, к примеру, идёт Анастасия:
— Анастасия, почему у тебя русское имя?
— Это не русское. Это из мультфильма.
— Ну да, из мультфильма про русскую принцессу.
— Правда? Я не знала. Я думала, моя мама любила смотреть мультфильмы, когда была беременная.
— Наверное, твоя мама хотела вырастить из тебя принцессу.
— Мама хотела, чтобы я пошла в колледж.
Настя попала в отель после серии жизненных передряг. Она выросла в маленьком захолустном городке в Техасе, в очень религиозной семье. Училась в школе, собиралась поступать в колледж. В местной кантине, где она подрабатывала официанткой, Настя познакомилась с парнем из Мексики. Парень днём работал на кухне, а по вечерам исполнял в баре свои песни.
Настя и Хуан полюбили друг друга. Ну а потом парень ушёл в армию, чтобы заработать грин-карту. Через пару месяцев Настя поняла, что беременна. Она боялась сказать об этом матери и сбежала из дома в Даллас. Ну а в большом городе жизнь совсем не сложилась, и Настя пустилась во все тяжкие.
На самом деле история с Хуаном — это Настина красивая сказка. Хуан с гитарой... Хуан сочинял для неё стихи, писал музыку, пел...
Вот и Сантана. Сантана влюблён в Настю. Это дело серьёзное. Сантана — бывший вор, да и дилерством наркотиков тоже занимался. Но теперь он clean. Чистенький. Сантана говорит, что он нашёл в себе Бога и с прошлым покончено.
— Я воровал только самые стильные вещи, — хвастается он. — Я брал заказы. К примеру, кто-то хотел рубашку из Eddie Bauer, а кто-то — от Calvin Klein, и я всё это доставлял. Я и сам был одет с иголочки. У меня была целая коллекция кожаных курток. Одна была как у Микки Рурка из этого фильма...
— «Харли Дэвидсон и Ковбой Мальборо» (Harley Davidson and the Marlboro Man)?
— Ну да, точно!
А вот и Лука на своём новом скутере. Суставы его тела давно разбиты артритом. Болезнь заперла его в комнате, как преступника в камере. А теперь, вот, пожалуйста: он лихо выруливает между серыми колоннами. Его седые волосы и борода развеваются на поворотах. Лука опекает Настю.
— Я взял на тебя порцию красной рыбы, — говорит он ей. — Сегодня спонсоры из ресторана «Солёная волна» привозили. Иди поешь. У меня на кухне тарелка на столе, в фольгу завёрнутая, чтобы не остыла. Вот ключи.
— А на меня чего не взял? — притворно обижается Сантана.
— Давали только две порции на человека. А ты мог бы и сам прийти, всё равно ничего не делаешь.
Настя берёт у Луки ключи и уходит по коридору к лифту. Лука следует за ней.
Я и Сантана остаёмся вдвоём. Вижу, ему хочется поболтать.
— Это он только прикидывается, что он такой добрый. Скряга из скряг! — завелся Сантана. — А денег полно. Он мог бы Настю и в ресторан сводить, а жмотится. Она ему помогает: в комнате прибирается и одежду его вонючую в прачечную носит. А он ей лишний четвертак не даст, чтобы она и своё заодно постирала. Пенсию свою бережёт, складывает на счёт в банк. Обедает здесь, в шелтере. Ему ещё и из Красного Креста волнтёры пакетами еду приносят раз в неделю. Одевается в отрепья, которые набирает на церковных базарах. Кроме того, ещё и попрошайничает каждый день на углу у Macy’s. По моих расчётам, у него уже тысяч сто в загашнике!
Я объясняю Сантане, что у Луки есть внук двенадцати лет, который живёт в приёмной семье, и Лука копит ему на колледж. Когда мальчик будет уже в том возрасте, когда ему придётся покинуть приют, Лука отдаст ему эти деньги.
— Вот я и говорю: «копит», — настаивает Сантана.
— А на счету он может держать только официально полученную пенсию, — раздражённо продолжаю объяснять я.
— Вот и я говорю: загашник у него есть! Он ещё и твоими лекарствами подторговывает.
— Сантана, я не хочу ничего этого знать. И я не даю ему никаких лекарств. Лекарства прописывает доктор.
Сантана — красавчик, и он это знает и умело этим пользуется. Он похож на чёрного блестящего дельфина с белыми оскаленными зубками, выпрыгнувшего из воды. Когда он разговаривает с женщинами, то глядит на них пристально, но в то же время как бы со стороны, невзначай, полуприкрыв глаза тёмными ресницами. Потом начинает говорить неспешно, доверительно и задумчиво. В конце фразы наступает кульминационный момент: он вскидывает веки, выкатывая глаза так, что белые ободочки начинают мерцать флуоресцентным светом, а его зрачки застывают, как завалившееся двоеточие: «Понимаешь, о чём я говорю?» И невозможно ответить: «Нет, не понимаю ни бельмеса, что ты там городишь», а возможно только кивать головой и соглашаться.
Но я не поддаюсь.
— Я хотела тебя спросить: зачем ты обижаешь Настю? Ты же говоришь, что любишь её и хочешь семью.
— Да я хочу, чтобы она выбросила всю эту чушь из головы! Не было никакого Хуана с гитарой, а я — есть. Вот он я, настоящий и готовый для неё на всё.
— Ты ревнуешь её к привидению?
— Да, я ревнивый! — смеётся Сантана. — Да, я жениться хочу и чтобы мы жили вместе. И мальчика её я усыновлю. Эх, если бы у нас были хоть какие-то деньги на старт!
— Вы должны справиться и без больших денег. Если Настя получит квартиру по восьмой или какой-то другой программе, а ты пойдёшь в колледж, получишь профессию, найдёшь работу... Ты же говорил, что хочешь выучиться на механика?
— Ну, хочу. А если я, к примеру, механик и имею желание открыть свой собственный бизнес? Мне же всё равно нужны деньги на старт?
— А что если ты, к примеру, сначала поработаешь на кого-то другого?
— Что?! — Сантана вскидывается. — Сантана ни на кого работать не будет. Только на себя.
— Не слишком ли много ты хочешь?
Сантана ревнует Настю к Хуану. Хотя, многие сомневаются: был ли Хуан с гитарой или это Настина фантазия?
— Я понимаю, что она сама не знает, от кого у неё ребёнок, — тихо говорит Сантана. — как бы то ни было, это не имеет значения. Я её ни в коем случае не осуждаю: сам не святой.
— Но как же? Был Хуан. Да вот только что Настя дала мне диск с песнями, которые Хуан написал для неё.
— И ты веришь?
— Да, я ей верю. Почему я должна сомневаться?
— Где этот диск?
— Вот он. И видишь, на конверте написано от руки: «To mi gordita Anastasia de Juan con amor». «Моей толстенькой Анастасии от Хуана с любовью».
Сантана выхватывает у меня диск, бросает его на каменный пол и наступает крепким каблуком. Я слышу, как пластик раскалывается на кусочки. Сантана прокручивает каблук на конверте, и слова любви заматываются в спираль.
— Что ты натворил?! Это её единственный диск! Она дала мне послушать, и чтобы я сделала копию. Зачем ты это сделал?
— Да это всё её фантазии, галлюцинации! А ты, медсестра, их поощряешь! Да она эти песни скачала с Ютьюба!
— Что я скажу Насте?!
Вот и комната Насти. Над кроватью на стене — фотография мальчика, держащего вверх ногами игрушку-трансформера.
— Я пришла извиниться… Я даже не поняла, как это произошло…
— Не надо, я знаю, — тихо отвечает Настя. — Он уже позвонил, всё рассказал и попросил прощения.
— Ты не должна ему позволять так с собой обращаться. Давай найдём Хуана? Я тебе помогу. Может, ему будет интересно узнать, что у него есть сын?
— Нет, нет, не надо. Я его не достойна. Я его не дождалась. Пока он там родину защищал, а я в это время… Да ну, что говорить!
— А где он защищал родину, Настя?
— Он в Ираке защищал родину.
— Понятно. Но, тем не менее, он имеет право знать, что у него растёт сын.
— Нет, это ни к чему. Мальчик уже называет мою кузину мамой. Зачем его путать? Вот когда я закончу колледж, найду работу, встану на ноги, тогда и заберу сына к себе.
— Ты говоришь, что он зовёт твою кузину мамой? Разве тебе не обидно?
— Немного. Но в то же время он знает, что у него две мамы: одна далеко, а другая близко. Когда я встану на ноги, я его и заберу.
— Это всё произойдёт гораздо раньше, — вмешивается Сантана, выходя из туалета. — Получим квартиру и восстановим семью.
Он подходит к Насте и по-хозяйски обнимает её за плечи. Я вижу, что Насте неловко. Но что я могу сделать?
На самом деле, я пришла сегодня в «Моррисон», чтобы навестить Ваську.
Васька — русский актёр. Он играл на больших сценах во многих маленьких городах Советского Союза. Потом «нерушимый» взорвался вулканом, создав цунами переселенцев, пригнавшее Ваську и его семью в Америку. Сначала Ваське везло. Он играл в эпизодах в голливудских фильмах, и у него даже был агент. Однажды ему досталась роль со словами. Васька по сценарию входил с улыбкой в притон русских мафиози и говорил: «А как насчёт водочки?» — и доставал галлон «Столичной» из рюкзака. А главный мафиози, которого играл известный голливудский актёр, одной рукой поглаживал дрессированного медведя, а другой трепал Ваську по щеке со словами: «Хорёщо, хорёщо». Всё по сценарию.
Потом начиналась перестрелка, и Ваську быстро убивали. Эпизод заканчивался крупным планом Васькиного лица, залитого кровью, с застывшей наивной улыбкой и медведем, в раздумье покидающим сцену преступления. В свободное от Голливуда время Васька вёл студию для детей в Русском центре при церкви, где дети в костюмах, пошитых добросовестными родителями, играли Чехова и Карамзина.
Я у Васьки в комнате, чтобы сделать ему перевязку. Три месяца назад Васька сжёг себе ногу, пытаясь по пьянке согреться феном для волос, ну и заснул ненароком…
На столе рассыпаны фотографии из его старых спектаклей и проб. Я вижу наглого Ваську-Хлестакова, и Ваську — нежного Ленского, и Ваську-Хемингуэя с трубкой, и ещё много всяких воплощений Васьки.
Видели ли вы когда-нибудь лицо настоящего актёра? Смотрели ли вы на это лицо пристально, внимательно и с любовью? Лицо актёра — это как аквариум с тропическими рыбками: каждая мысль и чувство на виду. А ему, актёру, на самом деле всё равно. Просто он такой аквариум, где всё прозрачно и на показ.
Васькины глаза и брови — как большой ночной мотыль, присевший на смуглую тарелочку лица. Они живут отдельной жизнью. Васька может молчать, а глаза говорят. Нос его — довольно картошкой, но это его не портит, а, наоборот, придаёт его лицу законченность. Его улыбка, широкая и наивная, освещает лицо, как софит сцену. Когда Васька не улыбается — на его лице вечер. Когда он смеётся — на его лице радостное утро. Вот такое у Васьки лицо.
Но это было несколько лет назад. После периода кочевой жизни курганчики его степных скул закрыты пухлым одеялом многолетнего пьянства. Аккуратное тело, когда-то почти как у подростка, расплылось, и — неизвестно с каких харчей — выскочил круглый живот. Выкатился, как мячик из-под кровати, и устроился у него на коленочках: «А вот и я!» Сейчас уже почти ничего не осталось от Васькиной красоты. Глаза — да, остались. И ещё роскошные волосы. Ни одного седого волоска.
— Васька, отпусти гриву. До плеч.
— И что?
— Ничего. Красиво будет.
— Ерунда.
— Ты что, портфолио перебираешь?
— Да нет, так. Под руки попалось.
— Подари фотку.
— Бери.
Я делаю копию на телефон.
— Васька, сколько ты уже не пил?
— Три месяца. Или больше? Начиная с ожога.
— А бутылки откуда?
— Это антиквариат. Коллекционные.
— Тянет выпить?
— Нет, не тянет… Не ходи больше ко мне. Я уже сам справлюсь.
— Хорошо. Я тебя выпишу. Только не забывай руки мыть перед тем, как делать перевязки. И раз в неделю появляйся в клинике. Обещаешь?
— Обещаю.
По иронии судьбы, на улицу Ваську привело одно из самых счастливых событий его жизни. Агент устроил ему audition в боевик, который предполагалось развить в сериал с перспективой на несколько лет. Уже успешно прошёл пилот, и кастинг-агенты лихорадочно устраивали пробы на второстепенные персонажи. Искали подходящее лицо на роль русского бандита-курьера, который должен был появляться в каждой серии на минуту с каким-нибудь сообщением. Кажется, не бог весть что — роль секундная, так, заполнение кадра. Но ведь самое главное, что постоянная, запрограммированная на много серий вперёд! А это значит — гарантированный чек.
Васькин агент взахлёб рассказывал на бойком русском, доставшемся от бабушки, что Васька понравился и дело на мази: и чек, и постоянная работа у него в кармане.
Васька был на седьмом небе от счастья. Он бродил, блаженный, босиком по прохладному зимнему песку Санта-Моники и мечтал о том, как повезёт своих девчонок на Гавайи. Да что на Гавайи — хоть во Флориду, в Майами! Пусть девчонки побегают по горячему белому песочку в зимние каникулы, подальше от дождливого Сиэтла. Ему хотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью. Жене он говорить не хотел — мечтал устроить родным сюрприз. Как будто бы ничего особенного не произошло: так, съездил на пробы, отметился, ну и ладно, скорее всего, возьмут кого-то другого… А потом потихоньку положить на стол четыре билета на Гавайи и уйти в магазин за сигаретами.
Вот так он себе мечтал, гуляя по берегу. А потом не выдержал и решил позвонить знакомому, бывшему актёру, к тому моменту жившему в пригороде Лос-Анджелеса и открывшему свой бизнес по покраске помещений. Знакомый его подхватил, и они поехали отмечать начало Васькиной новой жизни. И отмечали они три дня и три ночи. Потому что такое событие требует большого внимания к деталям.
Когда позвонил агент и напомнил, что нужно прийти ещё на одну встречу для финального разговора, Васька удивился: «Ты же говорил, что всё уже на мази?» Но на встречу пришёл. Вернее, его привёз приятель и поставил у входа. Васька вошёл в офис покачиваясь, грязный, потрёпанный, в облаке трёхдневного перегара.
Вот так.
— Я недавно твою жену видела в русском магазине. Она сказала, что скучает по тебе, и девочки скучают. Они хотят, чтобы ты вернулся домой.
— Надеюсь, ты не сказала ей, где я?
— Нет, не сказала. Но она знает, что ты в Сиэтле.
Васька закуривает и садится на подоконник.
— Зачем я им нужен такой?
— Значит, нужен. Почему ты не откроешь опять кружок для детей? Дети тебя любили, мамочки тебя обожали и платили регулярно.
— Ну, ты посмотри на меня. Какая мамочка отправит своего ребёнка к такой роже? Я улыбаться не могу, у меня зубы через один.
— Я же давала тебе телефон зубной клиники для бедных?
— Это у чёрта на рогах.
— Ну знаешь, я тебя туда не повезу. До магазина доходишь — и до врача доберёшься. Приведи себя в порядок, иди в жим. Ты уже стал лучше выглядеть после того, как пить бросил. Конечно, царевичей тебе уже не играть, но на бандитов спрос ещё есть. Позвони агенту, вернись в семью.
— Я сказал им, что вернусь, только когда у меня в кармане будут билеты на Гавайи. А ты меня жить не учи!
Васька живёт на девятом этаже. Этому зданию больше ста лет. Окна открываются по-старинке — почти во всю высоту проёма. Нет ни решётки, ни заградительной сетки. Вид из окна на город и на Mount Rainier на горизонте просто сногсшибательный. В соседних новеньких небоскрёбах такие квартиры стоят под миллион. А Ваське, пожалуйста, — бесплатно. Вот он сидит на подоконнике и пускает дым в облака.
Почему-то я боюсь за Ваську.
В дверь постучали. Васька крикнул: «Входите, не заперто!»
В комнату вкатывает Лука. У него на коленях — какая-то посудина, завёрнутая в фольгу.
— Привет, Basil! Вот, сегодня в обед давали, прямо из ресторана: красная рыба, крабовые котлетки, спаржа и бисквиты. Я на тебя взял. Вижу — тебя нет. А обед хороший, из ресторана. Только по две порции на человека давали, я на тебя и взял. Ты мне всегда помогаешь. Вот, поешь. У меня там в туалете какая-то штука отвалилась, и вода не скачивается. Не посмотришь? Ты такой рукастый! А то водопроводчик только завтра придёт. Если вообще придёт.
— Ну что с тобой сделаешь, старый засранец… Пошли, посмотрим твой туалет.
— Да нет, не сейчас, попозже. Ещё ведь нет шести? Мне тут в одно место надо. А ты пока поешь.
Мы с Лукой пробираемся по бесконечному коридору к лифту. Лука рулит впереди меня:
— Хей, Маргарита, а ну-ка догони!
Я бегу за Лукой:
— Хей, осторожней на поворотах!
Жестянка открывает двери, и мы входим-въезжаем внутрь вонючей банки. Двери со скрежетом закрываются, и я рада, что не одна в этом замкнутом пространстве. Хотя жалею, что не пошла пешком. Чувствую, как струйка холодного пота скатывается у меня по ложбинке позвоночника вниз. Shit. Fucking claustrophobia. Странно, эти приступы участились, как только я подписала документы на mortgage — то бишь ипотеку. Сумма небольшая, я заплатила хороший задаток, но было бы хорошо, если бы её не было вообще.
Я вижу в отражении обшарпанного зеркала, как Лука достаёт скрюченными артритом пальцами деньги из маленькой сумочки на поясе и пересчитывает их. Там в основном однодолларовые купюры — видимо, насобирал на улице от сердобольных прохожих. Наверное, хочет успеть в банк и поменять их на более крупные.
Мы благополучно приземляемся и покидаем отель. На этом наши пути расходятся. Я иду на остановку, чтобы доехать до park-and-ride и забрать машину, а Лука направляется к зданию банка на перекрёстке.
Я стою на остановке и вижу, как Сантана выходит из отеля и идёт за Лукой. Он провожает Луку до перекрёстка, останавливается на светофоре, достаёт сигарету и закуривает. К нему подходит Васька в адидасовских трениках (неужели решил пойти в спортзал?), прикуривает от Сантановой сигареты и тоже останавливается на перекрёстке. Они оба следят, как Лука въезжает по рампе в банк и ловко вписывается в поворот вращающихся дверей.
Подходит мой автобус. Я сажусь на свободное сиденье недалеко от водителя. Мы едем по Пятой авеню. В боковом стекле автобуса город проявляется эпизодами, как на плёночной фотографии в химическом растворе дождя.
Странная мысль не даёт мне покоя: где же этот старый хрен прячет свою заначку?
© Рита Инина, Дом Поэта, 06.07.2026
Свидетельство о публикации: A-WU № 344113233
Нравится | 0
Cупер | 0
Шедевр | 0
Рецензии
RSS лента рецензий этой записи