Тайная вечеря
«Аmen dico vobis quia unus vestrum me traditurus est (Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня)»; (Мф. 26:21).
Бог увидел тринадцать персон,
Во главе – сам Христос, справа-слева
Сотоварищи знаний – как сон,
Протекала картина без гнева.
И Христос восседал за столом,
В самом центре стола, словно мира,
Старый мир обречён был на слом –
Торжество благовонного мира.
Ведь не зря та жена пролила
На Христа благовонное масло –
Завершал Он земные дела,
Но горела звезда, не погасла.
Он открытый сидел, на виду,
И, не пряча лица от событий,
Чуть склонился главой – полноту
Показал всей любви в скромном быте.
Тихо руки лежат на столе,
Только левая смотрит ладонью,
Будто милости ждёт на земле;
Сам же бодрым сидит, не спросонья.
На столе разложили еду –
Небогато, обычная Пасха, –
Как Христос вдруг спросил на беду:
«Ваша вера в меня – это маска?»
И, не дав отвечать никому,
Он сказал лишь короткую фразу,
И засели друзья, как в дыму,
О себе вспоминая по разу:
«Говорю, что один на Меня –
Он из вас – этой ночью укажет,
И предаст он при свете огня,
Коль душа перепачкана в саже…»
В тишине прозвучали слова,
Словно гром среди ясного неба,
Заболела душа, голова,
И теперь всем друзьям не до хлеба.
Там – растерянность, неразбериха,
Здесь – смятенье ума, шум и гам,
Миг пройдёт, и пробудится лихо –
Разольётся вражда по рукам.
«Невозможно, Учитель, брехня!» –
От обиды вокруг загалдели,
Недомыслие это кляня;
Так шумели они, где сидели.
Тут Иуда сменился в лице,
И от страха он соль опрокинул,
Свой мешочек сжимая, – в глупце
Мир приличий взорвался и сгинул.
Чтоб от страха ему не кричать,
Утвердил он свой локоть надменно,
На лице проступила печать
От предательства – вышло мгновенно,
Но никто в суете не заметил,
И вздохнул казначей наш спокойно;
Все мрачны, лишь Христос солнцем светел,
Коль судьба протекала пристойно.
Тут Андрей лишь руками всплеснул:
«Боже правый, подумать как можно?
Все двенадцать – равны?! – но смекнул. –
Видно, вера людей ненадёжна?»
А три друга, не зная вины,
На Христа указали руками:
«Подозрения Ваши равны
Лишь нулю – мы всегда были с Вами!»
Был Христос бесконечно далёк
От эмоций и лишних волнений –
День грядущий рассудок увлёк,
Не боясь ни хулы, ни гонений.
И сказал Он слова просто так –
Так казалось, – друзей не карая
Обвиненьем пустым: вот чудак?! –
Эх ты, мать: далеко нам до рая…
От друзей Он не прячет лица –
Как небесный простор, всем открыто,
Для людей и для мира-крыльца,
Под которым любовь не зарыта.
Выражают смиренность глаза,
Не найти ни штриха недовольства:
За любовь выступает слеза,
За неё – на кресте вероломства.
И чело Он открыл, как ладонь,
За душою не видно коварства –
Всё сжигает сердечный огонь,
Чтоб вести всех в счастливое Царство.
И перстом, что на правой руке,
Он коснулся стола, а четыре
Приподнял; за спиной вдалеке
Мир вставал, но не в шумном «трактире»…
Так Христос сожалел, что слова
Средь друзей беспокойство подняли –
Видно, заповедь Божья права:
Нет любви в тех сердцах, где изгнали.
Иоанн, где сидел, так столбом
И застыл, но замком стиснул пальцы –
Не разнять! – и подумал о том:
«Нет подвоха на мне, на страдальце!»
Здесь Иаков, что Младший, решил
Успокоить Петра и коснулся
Той рыбацкой спины – наложил
Он запрет, если бес в том проснулся.
А Фома есть Фома – вот дела?! –
Поднял палец, раз к Богу взывает:
Пусть ответит! Но совесть бела
У Фомы! – не у всяких бывает.
В правой – нож, а другой – на Христа
Наш рыбак указал, не подумав:
«Говоришь ты слова неспроста,
Только имя скажи мне, без шума!»
Ну, а Старший Иаков в себе
Закричал от мучительной боли
И руками развёл, был в борьбе
Дух любви, не томился в неволе.
И Фаддей так Христа возлюбил,
Что не видел у равви изъяна:
Это Бог! Ни к чему общий пыл,
И Христа надо славить: «Осанна!»
А Зилот, рассудительный муж.
Удивлён был не меньше Андрея,
Разуменьем постигнуть был дюж:
Чувства нет, только пик апогея.
Сгоряча распалился Матфей,
Он хотел доказать, что возможно
Тут предательство. Сможешь? Развей
Ты слова, если сказаны ложно?
Над столом тут поднялся Филипп
И к груди приложил, словно крылья,
Вдохновенные руки – ну, влип! –
Нам двоим ни к чему изобилье!»
Тут Филипп: «Слушай, Господи, я? –
У Христа вдруг спросил безнадёжно. –
Ты да я, и они, мы – семья:
В это верю теперь непреложно!»
До момента Христос говорил
О единстве с Отцом, чуть окольно,
Как Филипп простодушно открыл:
«Покажи на Отца, и довольно!»
«Что, Филипп, ты не знаешь Меня?
Сколько дней я провёл вместе с вами?!
Свет любви – достоянье огня,
И украсит планету церквами! –
Так Христос без обид отвечал. –
И кто видел Меня, тот увидит
И Отца Моего от начал,
Но любовью себя не пресытит».
А Филипп не совсем понимал,
Что Христос – это Бог, не учитель,
И, как смертного воспринимал,
Но потом новой веры носитель
Был распят головою к земле –
Исцелял, воскрешал он младенца,
Нёс бессмертье Христа на челе,
И не ведал другого блаженства. ..
И Христос вновь опять говорит,
Не вручая слова персонально:
«Кто со мной, тот душою открыт.
А кто руку опустит детально
Вслед за мною на блюдо – предаст!»
«Как же так?!» – вновь друзья зашумели,
Не заметив, Иуда, носаст,
Протянул свою руку до цели.
«Кто из нас? Я ему покажу! –
Закричал тут Симон возмущённо, –
Негодяя поставлю к ножу!»,
Пряча нож за спиной удручённо.
Острый нож за Иудой держал.
В гневе хмуря суровые брови,
А Иуда, кто равви продал,
Ощущал от Христа капли крови.
«Я ему покажу, подлецу!» –
Наш рыбак всё шумел, словно буря,
Только сельдь не доел – не к лицу –
И не чуял себя, брови хмуря.
Из запястья на левой руке
У Христа льётся кровь прямо в чашу,
Лишь Иаков узнал вопреки
Беспорядку, подумал: «За нашу…»
До конца проследить не успел,
Взял Христос со стола хлеб, лежащий,
Опреснок был хоть скромен, но бел,
Обретение жизни сулящий.
Этот хлеб преломил и подал,
Как уселись назад и притихли –
Замолчали, увидев сигнал,
Головами стыдливо поникли.
Только хлеба хватило на всех,
И ещё для кого-то осталось,
И, прошу, не берите на смех:
Пять хлебов, как две рыбы – не малость.
А Христос: «Принимайте сей хлеб
И едите – за трапезой знайте:
Это тело Моё вас от бед
Сохранит – вы Меня вспоминайте!»
Наклонился Он к чаше своей,
Где не кровь, а вино оказалось,
И сказал: «Поглядите на мир веселей –
Пейте вы, чтоб вино отозвалось!»
Он с любовью взглянул на друзей
«Это кровь от другого Завета,
И бессилен пред ним Колизей,
Песня Рима торжественно спета.
К нам грядёт от небес новый мир,
И Завет к нам торопится Новый:
Никого не оставит Кумир,
Если жить для Меня он готовый…»
Тут Иуда восстал со стола
И к дверям, словно крыса, прокрался,
Все забыли о нём, не со зла…
Но Христос? Только внутренне сжался…
Здесь сейчас Он всё принял душой,
И уже отступать не намерен:
Впереди путь обещан большой,
Где наступит Всецарствие веры.
Тут Иуда, как вкопанный встал,
До двери оставалось немного,
А в мошне серебрился металл –
На Голгофу открыта дорога.
Он в себе услыхал глас Христа,
Тот сидел, устремляясь всем взором
На Иуду, сомкнуты уста,
И с любовью смотрел, не с укором:
«Знаю я, что замыслил сейчас;
Говорю, получив же награду,
Обманул не Меня, а всех нас
И себя – не единожды кряду…»
Так Христос на душе говорил, –
И душа, вероятно, осталась? –
И Учитель все тайны открыл,
Говоря про века, время – малость.
Он пространство и время пронзил,
Обозрел Он народы и страны –
Всех задолго, задолго любил,
И горели священные раны.
Голос лился, как солнечный свет,
Как вода, растекался по членам
И в себе нёс любовь, злобы нет
(Всё ж не быть от Иуды коленам…):
«Но люблю я тебя, как себя,
И поныне люблю без сомнений,
И потом, как поставит судьба,
Возлюблю на кресте откровений.
Не Иуда, предатель ты мой,
Не тебя выводил из Египта –
Думал Я, что вернулся домой,
Где любовью вся сущность увита.
Но распяли Меня на кресте,
До того надо Мною смеялись –
Делать деньги сейчас на Христе
Не впервой, чтоб другие равнялись…
“С нами Бог!” – шли войска на Москву,
“С нами Бог!” – собирали евреев,
“С нами Бог!” – им рубили главу:
Не видал Я страшнее злодеев…
Но советский народ взял Берлин,
Если верил в Меня и не верил,
С ним я бедствовал без середин,
И страданья посильно умерил.
Убивали меня на фронтах,
И солдаты собой закрывали –
Шли на смерть и, не ведая страх,
Напоследок Меня узнавали.
Города Ленинград, Сталинград
Мне взорвали всем горем сознанье –
Прекратить эту боль был бы рад,
Но враги обрекли на закланье…
И в апреле получится взрыв –
О себе так Чернобыль заявит,
Будто лопнет ужасный нарыв –
Благородство людей он проявит.
Добровольцы пойдут, как всегда,
Налегке на манеж радиаций –
Пронеся героизм чрез года,
Не попросят за это оваций.
Заслонили от бедствий собой
Мир земной, как один, добровольцы:
Им бы жить!.. кто бросается в бой
По ночам с той бедой – богомольцы…
Кто не верил в Меня и погиб
За страну, за других Я не бросил –
Приютил, приласкал – вот изгиб?! –
Пусть продлится весна, а не осень.
Но вернёмся и вспомним быльё,
Как евреев сжигали, душили,
Где-то кожу сдирали – сырьё? –
Равнодушно и сумочки шили…
Был по свету рассеян народ,
Но евреи в проступке повинны,
Я с небес охранял от невзгод,
Только сделаны люди из глины…
Вновь Израиль расцвёл на земле,
И вздохнул: “Наконец-то, вернулся
Я домой!”
Только были во зле
Их сердца… Как же Я обманулся?!
И заветы забыли Мои,
Каждый день убивая соседей,
Утвердив геноцид на крови,
Свет забрав от счастливых столетий.
Сыновья одного языка –
Арамейцы, евреи, арабы:
Не глядят лик к лицу свысока
Гроб Господень и чудо Каабы.
Не любовь в высоте, только нефть,
Не любовь, но другие ресурсы,
Не Завет всё решает, гешефт! –
Ты хоть хмурься сегодня, не хмурься.
До Христа ли случится дельцам?
Как смешно, если только мешаю?!
Не грешно воровать, но льстецам
Уподобятся – ужас внушаю.
И Мне храмы поставят они,
И до гроба закажут молебны,
Станут свечи палить и огни
Да прилюдно стоять на обедне.
Вот послал Вашингтон корабли,
До чужого богатства охочий:
Янки угли войны разожгли,
Не имея на то полномочий.
И осветит пожаром Иран,
И погибнут безвинные люди.
Что им хадж и священный Коран,
Если нефть – это счастье на блюде?
Богоизбранный люд в стороне –
Ах, евреи, евреи, евреи?! –
Не остался, стал первым в войне;
Чёрной смерти полотнище реет.
Так случилось в деревне Дебель,
Что найдётся на юге Ливана,
Где вояка ЦАХАЛ – вот апрель?! –
Обезглавил Меня без обмана.
Как Меня уничтожили вновь,
Шесть других равнодушно смотрели,
Не нужна от Христа им любовь,
Если чувства подспудно сгорели.
В благодарность несут вандализм –
Эта сила надежды разбила,
И скажу: откровенный фашизм;
Убивать их послала могила.
Ты, Иуда, ступай, поскорей,
Где предательство – высшее благо.
Так давно поступает еврей,
Зло верша, только терпит бумага…»
Прозвучали слова в глубине
И погасли, как гаснут зарницы.
Стало горько Иуде втройне –
Задрожала слеза на реснице.
Только сделано дело да впрок,
И другого уже не попишешь…
На суку свой закончит урок:
Ты умрёшь незаметно, как дышишь…
Душанбе, 09-26.04. 2026
© Андрей Сметанкин, Дом Поэта, 26.04.2026
Свидетельство о публикации: X-WE № 231133235
Нравится | 0
Cупер | 0
Шедевр | 0
